незримая река времен. Тела ни радостей, ни тягостей не помнят. А он все ждет и грезит, в полусне перебирая нищие детали: девичье имя, светлое пятно волос, фигуру без лица, потемки безвестного заката, мелкий дождик и воск цветов на мраморе стола, и стены бледно-розового тона. Словно реки
Мы — Время. Мы — Живое Воплощенье Той Гераклитовой Старинной Фразы. Мы — Капли, А Не Твердые Алмазы. Мы — Влага Не Затона, А Теченья. Мы — Воды С Мимолетными Чертами Эфесца, К Ним Припавшего. Движенье Колышет И Меняет Отраженья На Глади, Переменчивой Как Пламя. Мы — Реки, Что Дорогою Заветной Бегут К Морям. Потемки Беспросветны. Минует Все. Ничто Не Повторится. Своей Монеты Память Не Чеканит. Но Что-То Потайное В Нас Не Канет И Что-То Плачущее Не Смирится. Закат
Грядущие и прошлые закаты Сливаются, до странности едины. Они — стекло, чьи сирые глубины Не знают ни забвения, ни даты. Они лишь зеркало, где спит безмерный Закат, что небеса хранят веками. И в этом небе ждут тебя с клинками, Зарей, весами, рыбой и цистерной, — Прообразом всего. Так мирозданье Описывал Плотин в "Девятерице". Быть может, в нас, осколках, отразится Хотя бы искра Божьего блистанья. В окне все тот же вечер скоротечный — Развеявшийся, длящийся и вечный. Абрамовиц
Нынче вечером, на холме Святого Петра, почти у самой вершины, бесстрашная и победная музыка эллинской речи поведала нам, что смерть куда невероятней жизни, а стало быть, душа живет и после распада тела.